20.10.2019 Общие проблемы специальной гуманитарной экспертизы по результатам мониторинга Amicus Curiae

 

Дмитрий Дубровский

к семинару 18-19 октября 2019 г., Санкт-Петербург

 

О мониторинге.

 

В рамках текущего проекта ИАЦ «Сова», стартовавшего (поддержан  Европейским союзом) проводится мониторинг, в задачи которого входит  оперативный сбор и публикация  специальных судебных экспертиз, а также данных по экспертам и экспертным организациям, вовлеченным в нее. Основными источниками для мониторинга в настоящее время являются публикации СМИ, дружественные контакты с адвокатами и иногда обвиняемыми, а также данные экспертов – членов сети Amicus. Особое  внимание уделяется делам, получившим общественную огласку. В то же время нас интересуют дела, в которых так или иначе затрагиваются сложные вопросы применения специальной судебной экспертизы.

В среднем для регулярного обзора, который публикуется раз в два месяца, удавалось собрать и прокомментировать 5-6 экспертиз. На настоящий момент в мониторинг попали около 50 экспертиз, позволяющих делать некоторые заключения о состоянии  специальной судебной экспертизы по делам об экстремизме и некоторым другим категориям дел, близких по существу исследуемых вопросов. 

 

Проблемы специальной экспертизы

 

1. Расширительное толкование норм и терминов

 

Наиболее расширительно за истекший период эксперты толковали понятие «оскорбление власти», при этом в ряде случаев они логически связывали оскорбление того или иного лица с оскорблением «социальной группы лиц по признакам принадлежности к органам, осуществляющим государственную власть в Российской Федерации» (дело Сергея Командирова).

 Снова возникает вопрос: каким образом лингвистическая экспертиза оперирует понятием «социальная группа»; откуда берется определение этой группы; каким образом туда так часто попадают?

Расширительное толкование «социальной группы» позволяет к ним причислять «сотрудников Центра Э (отдела МВД по борьбе с экстремизмом) (экспертиза СПБГУ по делу Дины Гариной). В другом деле речь шла о группе «терские казаки, живущие на территории г. Севастополь». Примером расширительного толкования «социальной группы» является и интерпретация критических высказываний в адрес «России» как критики «ее населения» (дело Э. Никитина), или в адрес «Болгарии» – как «унижения национальной чести и достоинства болгар» (дело О. Джигалова).

С той же проблемой мы сталкиваемся в  экспертизе Центра религиоведческих исследований «Этна» по поводу текста «Девять комментариев о Коммунистической партии Китая». В результате рассмотрения дела эти «комментарии» были включены в список «экстремистских» за содержащуюся в ней критику политики Компартии Китая. Эксперт-лингвист Малюка посчитал, что критическая оценка этой политики разжигает «социальную рознь к социальной группе “последователи Коммунистической партии Китая”».

В деле Лидии Баиновой артикуляция возмущения случая, оцененного автором как «дискриминация хакасского населения», экспертом было  интерпретировано как «разжигание национальной розни по отношению к русскому народу». (Благодаря рецензии, организованной стороной защиты и осуществленной экспертами Е. Колтуновой и Т. Радбиля, следователь отказал в возбуждении уголовного дела. В обосновании  отказа он указал, что а) заключения экспертов не имеют заранее установленной силы и не обладают преимуществами перед другими доказательствами, б) по мнению следствия, не усматривается цели такого типа преступлений, а именно: побуждение к осуществлению экстремистской деятельности.) 

В ходе семинара мы будем проблему определения и использования в экспертизах «социальных групп».

 

2. Дисциплинарные границы и репертуар возможностей: лингвистика и другие гуманитарные дисциплины и специальная судебная экспертиза

Гносеологический заговор лингвистов (термин М. Штерина) в специальной судебной экспертизе, прежде всего, основан на убеждении, что, поскольку лингвистика имеет дело со словами, то ей подвластен весь мир слов, без исключения. При этом важно, что зачастую лингвисты совершенно сознательно игнорируют любую прагматику и любой контекст, который мог бы  разрушить их исследовательскую логику. Политический, религиозный, художественный текст такие эксперты читают совершенно одинаково.  В этом их поддерживает суд, который также постоянно полагает, что для корректной судебной интерпретации текста достаточно  «психолингвистической экспертизы». Кроме того, теория иллокутивных актов Дж. Остина такими экспертами прочитана в том смысле, что раз любое слово – действие (в том числе и с точки зрения права), то высказывание можно не только понимать, как такое действие, но и искать в нем самом  «интенцию».  

Серьезным последствием веры специальной судебной лингвистики в свое всесилие в мире слов является фактическая отмена границы между правом и фактом. Получается, что лингвистика может вполне понимать не только правовые тексты, но и интерпретировать правовые коллизии, напрямую, таким образом,  вторгаясь в сферу права. Дополнительной сложностью является то, что многие методики исследования текстов на предмет наличия или отсутствия в них «признаков экстремизма» включают  в качестве категориального аппарата правовые термины и понятия. Как представляется, это толкает к все большей  юридизации всей сферы специальной судебной экспертизы.

Именно в результате размывания границы  между лингвистической экспертизой и юриспруденцией возникают эксцессы, в частности, подмены процедуры лингвистического анализа произвольным поиском скрытых смыслов, а в случае привлечения психологов – и  «скрытых призывов». Такой подход, как представляется, позволяет вчитывать в любое высказывание практически любой смысл.

С другой стороны, существует подход  к экспертизе, который допускает настолько широкое понимание «контекста», что в качестве такового берется все что угодно. Например, если в одном месте текста упомянут пистолет, а в другом – говорится о необходимости ограничить всесилие власти любым способом, то делается вывод, что мы имеем дело с  призывами к насильственной смене власти.

Другим примером в этом ряду является исследование историко-политических текстов на предмет наличия в них «экстремизма» исключительно при помощи лингвопсихологической экспертизы. Так, эксперты, проводившие психолингвистическое исследование текста Новака-Езераньского «Восточные размышления» пришли к выводу, что «коммуникативной целью составителя сборника Новака-Езераньского» является «убеждение адресата (русского читателя)» в том, что «российская элита представляет опасность как для российского общества, так и для мира в целом».

Наконец, курьезом, однако довольно показательным, является экспертиза перевода (дело Аржаны Рыковой), когда разные переводы очень по-разному представляют исходный текст; и сама постановка вопросов о содержании текста лицам, не владеющим языком оригинала (спорного текста), должна быть поставлена под вопрос. Лингвист, взявшийся за такого рода экспертизу, игнорировал не только  прагматику текста (который является религиозным посланием по своему содержанию и стилю), но и тот факт, что, не владея языком оригинала, изучает совершенно иной (прошедший обработку переводчиком) текст.

 

Религиозные организации и лингвистическая экспертиза

Существует представление о способности средствами лингвистики интерпретировать религиозные тексты. Как следствие,  де- факто основными специалистами по политическому исламу (Хизб ут Тахрир, Таблиги Джамаат и другие группы) становятся филологи-лингвисты, которые делают  выводы об «экстремистском» содержании и направленности деятельности людей, предположительно относящихся к различным религиозным («экстремистским» в российском понимании) группам, на основании прочитанного ими в энциклопедиях ислама. Так, например, регулярно производимые группой Е. Хазимуллиной экспертные суждения по поводу довольно сложных положений политического ислама   опираются на один-два словаря ислама. Несмотря на довольно серьезный отпор (например, рецензия Е. Новожиловой), экспертный статус членов этой группы у суда сомнений не вызывает.

Не менее спорным является и комплексная психолого-лингво-религиоведческая экспертиза с привлечением религиоведа Л. Астаховой, в которой члены Саентологической церкви в Санкт-Петербурге обвиняются в пропаганде исключительности и превосходства членов саентологической организации, а также в «формировании негативных установок борьбы с социальными группами “ПЛ и ПИН”[1]». В данном случае, привлечение религиоведа не помогает корректному рассмотрению вопроса. Л. Астахова игнорирует факт особой прагматики религиозных текстов, в которых совершенно нормальным является разделение между «своими» (верующими правильно) и «еретиками», которые веруют неверно и, как следствие, не спасутся. Здесь же в  Санкт-Петербурге продолжается похожий процесс (правда административный) над книгами протестантского пастора Бранхема, в котором экперты, в том числе и лингвисты из СПБГУ (приглашенные стороной обвинения) настаивают на том, что  резкие термины в проповедях пастора по поводу католической церкви свидетельствуют об  «экстремизме».

Активное вовлечение лингвистов в исследование религиозных по содержанию текстов  требует самого тщательного анализа, поскольку в ряде случаев и уже довольно давно, профессиональных религиоведов не привлекают (или редко привлекают) к такого рода экспертной работе. Предполагается, что  «психолого-лингвистической квалификации» текста вполне достаточно.

Надо сказать, что и при работе с нерелигиозными текстами эксперты часто выходят за пределы своей компетенции, при этом суды вообще никак на это не реагируют – так, при анализе высказываний Э. Никитина петербургские эксперты (лингвист и психолог) анализировали его высказывания с привлечением данных по военной истории, Голодомора, исторической этнографии.

Кроме того, возникает еще и интересный вопрос. Российское правосудие карает за членство в экстремистской организации, не раскрывая сути этого понятия и фактически приравнивания идентичность к «деятельности» (дело бывших членов НБП в Петербурге, например). Применительно к религиозным организациям возникает вопрос: что такое, с точки зрения социологии религии, «членство в религиозной организации» (активное? пассивное?) И каким образом соответствующее понимание «членства» может быть соотнесено с буквой закона и транслировано в логику правоприменения?

То же касается и правовой категории «вовлечение в деятельность». В настоящее время в России возникает целая традиция понимать «вовлечение в деятельность экстремистской организации» с точки зрения каких-то «лингвистических признаков вовлечения в деятельность организации» (эксперт из Уфы Е. Хазимуллина).

Правовая реакция на предвзятую экспертизу

Случаи правовой реакции на предвзятую и непрофессиональную экспертизу практически неизвестны. Есть два примера: 1) С. Федяев после активного сопротивления коллег за фантастическую экспертизу по делу публикации «Молчание ягнят», где он посчитал упоминание ягнят оскорблением людей по признаку национальности, получил специальное судебное определение, в котором указывался низкий уровень проведенной экспертизы и невозможность в дальнейшем использовать экспертизы данного эксперта. Реакции МВД Краснодарского края не последовало; 2)  история Л. Тесленко: после решения ЕСПЧ по делу Станислава Дмитриевского (обвиненного,  благодаря ее экспертизе, в разжигании вражды и розни) перестала работать в региональной лаборатории Министерства юстиции и перешла в ООО «ПрофЭксперт». Но переход в другую организацию никак не отразился на ее экспертной деятельности. Правоохранительные органы продолжают  активно привлекать Л.Тесленко к проведению специальных судебных экспертиз по «экстремизму».




[1] Категории, используемые для обозначение людей, нарушивших религиозную этику саентологов.




АВТОРИЗАЦИЯ






Вступить в сообщество Забыли пароль?